— Ваше невежество мне понятно. Поскольку у вас нет, как бы это сказать
опыта?
— Правила приличия объясняют мою неосведомленность.
— Обрекают вас на это. А ваши книги, к сожалению, — на статус женских романов. Но для того, чтобы постичь настоящее искусство, быть наравне с писателями-мужчинами, необходим жизненный опыт.
Писатель творит нутром. И нутро подсказывает ему, что хорошо, а что просто приемлемо.
Курильщик, который не хочет курить, и писатель, который не хочет писать, обречены смерти.
— Никто не обязан помнить всех второстепенных авторов.
— А его уже перевели.
— Куда?
— Перевели в первостепенные. Вы не слышали?
— Почему ты продолжаешь писать? Почему продолжаешь портить репутацию моей семьи?
— Это всё голоса. Не могу их остановить, они ко мне приходят. Когда ем, когда сплю, когда иду по залу
И сладостные мечты юной девы, и неудержимое тщеславие придворного, подлые замыслы убийц, мольбы их несчастных жертв
Только когда я переношу их голоса, их слова, на пергамент, они исчезают, освободившись, и лишь тогда мой мозг успокаивается, обретая покой. Я бы помешался, если бы не записывал эти голоса.
— Не одержимость ли это?
— Возможно, ты права.
Я не ищу себе оправданий. Просто мне надо писать. Просто писать, и чтобы получалось. Я так живу. В этом мой смысл.
— Чарли, так ты писатель?
— Нет, я не писатель. Я пьяница, и я счастлив!
Писатели обожают пить кофе, многие — пить чай. Так некоторые совсем спиваются.
— Но вы хоть пьете?
— Да, сказал же, я — писатель.
Обругает какая-нибудь сволочь — рана, другая сволочь похвалит — еще рана, душу вложишь, сердце свое вложишь — сожрут и душу и сердце. Мерзость вынешь из души — жрут мерзость. Они же все поголовно грамотные! У них у всех сенсорное голодание. И все они клубятся вокруг, и все требуют: Давай, давай!
Маша:
— Стыдно не знать писательницу Оксану Робски!
Галина Сергеевна (плача):
— Стыдно Оксану Робски писательницей называть!
— Говорят ты — писатель.
— Ты не писатель пока люди не читают того, что ты пишешь. Я начинающий писатель.
